Tags: путевые заметки

Иерусалим

Меня то и дело просят рассказать о там, как прошла встреча с Иерусалимом. Я то и дело пытаюсь и каждый раз пасую, не умея передать невыговариваемое. Самое сложное здесь в том, что встреча эта не в прошлом, она длится и не кончается, она скорее в будущем, - чувство, как при беременности, и так же глупо улыбаешься всем вместо связного рассказа. Я привыкла к ситуации, когда я оказываюсь в городе, брожу по незнакомому городу - что может быть лучше. А тут все наоборот: город во мне, и это как замедленная бомба.

***
Сама встреча началась резко и неожиданно, как крутой вираж. Мы приехали днем в чудесную католическую общину ивритоязычного викариата, приютившую нас - чудесный дом, удивительные люди (за общение с которыми отдельный низкий поклон), встречи, разговоры. Нужно было остаться на мессу, ведь мы здесь в гостях. А мне безумно хотелось сбежать - чтобы наконец увидеть город, увидеть самое главное, начать видеть. Осталась через силу, наперекор. Эта литургия и стала крутым виражом. Чувство абсолютного Присутствия, непререкаемой реальности Евхаристии. "Вот ты все время бежишь куда-то, рвешься. А Я здесь". Взяли на руки и понесли. Чувство Церкви как семьи, родных, возвращение Домой.

***
Об Via Dolorosa я шарахнулась головой. По дурости, конечно: рванула резко в низкую подворотню, ударилась лбом и рухнула от неожиданности затылком на мостовую. Сбежались какие-то люди мусульманского вида, подняли меня и отлетевшую сумку. Думала, будет сотрясение. Но обошлось. Звездочки попрыгали в глазах и перестали. Окончательно вылечилась вечером - на мастер-классе по израильским танцам. Вытанцевовалась.

***
С храмом Гроба Господня все складывалось не сразу. Он прятался и исчезал. Или же меня на прилегающих к нему улочках, ставших сплошным базаром, охватывала такая паника, что я пряталась и исчезала. Сначала увидела его с прилегающих крыш - гудящую толпу во дворе, человеческих гомон. И вот через несколько дней я уже внутри этого гомона, в шумящем потоке. Так впервые прикоснулась к камню Голгофы. В первый раз больше ничего уже и не нужно было: найти темный уголок, опять исчезнуть, выплакаться. Потом мы были там ночью, на православной службе. Служили греки. Вокруг опять бушевала толпа, на этот раз православная, - ой, держись. Толпа напирала со всех сторон, норовила отдавить ноги и что-нибудь еще. Узнаваемые тетушки в платочках, усиленно отпихивающие локтями таких же точно тетушек. Самое поразительное: как все менялись в ходе службы. Как менялась я сама. Как в этой толпе начали проявляться лица - и вот уже каждую тетушку хочется обнять за плечи, и плечи у нее при этом распрямляются. И Евангелие Воскресения, читаемое на том самом месте. И словно медленно распространяющаяся, по лицам, плечам идущая волна Воскресения. Когда я подняла глаза вверх - под куполом летал белый голубь. А в день отъезда я встала в 4.30, увидела рассвет над стенами любимого города и попала в храм полупустой и тихий. Вот тогда, после мессы, влившись в группу служивших там американцев, я и попала в Кувуклию - к пустому гробу.

***
В Галилею мы выбрались вдвоем на один день. Вышли на горе Блаженств, на том месте, где была произнесена Нагорная проповедь. Там цветы и пальмы, внизу виднеется озеро, в церкви и рядом поют и читают заповеди блаженств на всевозможных языках. Рядом бегают коты и внимательно слушают. Мы читали Евангелие на скамейке в цветущем саду - друг другу, пробегавшим котам и падавшим на голову финикам с пальмы, и стрекотавшим птицам. К озеру спустились мимо банановых плантаций. Дошли до Капернаума - там раскопки города и дом Петра, где Он исцелил его тещу - над ним надстроена церковь. Табха, где было чудо умножения хлебов. И само Геннисаретское озеро, море. Все время разное. Удивительное.

***
В Яд ва-Шем мы очень долго искали дерево матери Марии. Нашла Света - когда я уже решила, что не найти. Хрупкое, совершенно живое. Так хорошо обнять его, прижаться щекой и плакать. 

Итальянские зарисовки

 Об итальянской конференции одни добрые люди уже написали, а другие добрые люди прислали ссылочку: http://www.blagovest-info.ru/index.php?ss=2&s=4&id=37451
Надеюсь переписать, наконец, в ближайшее время фотографии. Пока - просто несколько слов - глотков итальянского воздуха (или кофе).

В Милане была поздняя Пьета Микеланджело (замереть и смотреть) и неожиданное потрясение: Рафаэль (на репродукциях он мне всегда казался каким-то сладковатым, а тут - встреча, картина - "Обручение Марии").

Проливной дождь лил почти сутки. Два окошка моей комнатки на сериатский вилле были на потолке, бывшем по совместительству частью ската крыши: наклонная плоскость с просветами окон над головой. И откуда только в итальянских небесах столько воды, чтобы всю ночь обрушиваться на эту бедную крышу таким водопадом? Удивительное чувство такой ночи: будто плывешь в подводной лодке, по бурному-бурному морю. А может - океану? В этих же струях дождя был городок Павия, с Августином и Боэцием, мирно спящими под стихией, с колледжем, в котором преподавал Вячеслав Иванов (нас даже пустили внутрь). А под Павией деревушка "современного святого" - Рикардо Пампури, святой врач, лечивший людей и мечтавший постричься в монахи. Многие уже при жизни считали его святым, когда умер - за гробом шла огромная процессия, а после смерти начались исцеления. В ногах у него - лежит стетоскоп. 

На Равенну (долго грезившуюся) у меня был всего один день. Чтобы все успеть - я бегала между церквями, не успевая поесть и сбивая ноги. Странным, но каким-то верным контрастом было сочетание двух пространств: пространства снаружи (бега и сбитых ног, усилия,  маленького и какого-то очень провинциального городка, похожих друг на друга и в принципе почти неказистых, простеньких по архитектуре церквей) и пространства внутри (мозаик, остановки времени, света, какого-то головокружительного полета). Когда я зашла в Сант-Апполинаре-Нуове - внутри была толпа туристов, а снаружи промозглый дождливый день. Потом вдруг туристы куда-то исчезли, и когда я уже в облегченном одиночестве пошла посреди рядов мучеников, словно попав домой, - за окном вспыхнуло солнце. Все стало живым.

В Падуе был Джотто (туда пускают только на 15 минут - это как глубоко вдохнуть и задержать дыхание) и св. Антоний, и бродильные улочки между капеллой и собором, чудесный старый город. В садике с фонтаном стояли деревья хурмы и граната: плоды, свисающие в золоте листвы.

Венеция хороша на рассвете, когда лагуна и каналы окрашены розовым. Рано утром дети спешили в школу. Когда я зашла в пустую еще церковь Санта-Мария-деи-Фрари (с знаменитой тициановской Ассунтой, которую днем осаждают туристы), там было только двое: мама с дочкой зашли помолиться перед школой. Рядом с коленопреклоненными фигурами стоял розовый школьный портфельчик с кити.

На Торчелло (острове, с которого началась Венеция, и где один из самых старых храмов с чудной мозаичной Богородицей), во дворе одного из домов мирно ели из одной тарелки черно-белый порывистый котенок и степенная, неторопливая курица. Котенок слизывал остатки еды язычком, курица ритмично стучала клювом.

Новгородские зарисовки

Три дня в Новгороде были залиты солнечным светом, словно протекавшим через меня, заливавшим собою все - золотившим купола, блестившим гладь Волхова, колыхавшим травы. Вот несколько картинок новгородской жизни, высветившихся мне там.

Я плыву по Волхову на прогулочном кораблике. Сзади сидит дедушка, держит на коленях внука и растолковывает ему вдумчиво-спокойным голосом:
- Вода, Сашенька, - это великий дар природы. Ее надо все время благодарить. Говорить: спасибо тебе, водичка, за то, что ты такая мокрая, такая прозрачная, такая вкусная. Благодарить, когда пьешь. Благодарить, когда умываешься. Благодарить, когда купаешься. Благодарить, когда по ней плывешь.

Девочка лет четырнадцати идет по улице. Видит сидящую на дороге кошку, - подходит, берет ее на руки, всем лицом прижимается к шерстке, трется об эту мягкость щекой. Потом бережно кладет ее на широкие лестничные перила белоснежной церквушки и идет дальше. Кошка нежится на солнышке и урчит блаженно-блаженно.

- Доченька, купите у меня пирожок, помогите бабушке.
- Бабуль, как-то пирожка сейчас не хочется, давайте я вам лучше просто денюжку дам.
- А мне кажется, я вас здесь уже видела. Вы не из подмосковья?
- Конечно, видели. Я из Москвы.
- Из Москвы??? А я ведь там училась когда-то. В пед-институте. - Лицо озаряется каким-то светом, студенчеством, Москвой, юностью...

Маленькая девочка в коляске едет - от Кремля по направлению к Волхову.Издали завидев реку, она поднимает вверх обе руки и радостно вскрикивает:
- Мама, море!

Щедрость взгляда, бесконечность жизни (норвежские зарисовки)

Моя недельная поездка по Норвегии началась с однодневного пребывания в Осло. Самым главным событием этого дня оказался даже не столько сам город (хотя и ловила себя время от времени на том, что расплываюсь в улыбке от этого почти забытого счастья - бродить в одиночестве по большому незнакомому городу). Главным событием окзался Мунк. Мы с ним как-то сразу словно стали друзьями. Я подставляла глаза этим формам и краскам, давала чему-то вливаться в себя. Это чем-то похоже на переливание крови - вливание опыта. Особенно потрясла знаменитейшая его картина "Крик". Вспомните ее композицию: кричащее болевое лицо на переднем плане, за ним, на мосту - двое, он и она, любующиеся на фьорд и на закат и не слышащие крика. Так вот - эти гармонические двое совершенно выпадают из общего целого: они даны иными линиями, чем волнистое целое кричащего человека, фьорда и заката. Мунк готовил меня к фьордам. Предупреждал, что можно, оказывается, смотреть во все глаза, любоваться и ничего не увидеть, оказаться вовне, а можно кричать от боли и быть внутри, быть частью целого.

Потом был поезд "Осло-Берген". Лучший из поездов. Когда не можешь оторвать глаз от окна и то и дело вслух вскрикиваешь от восторга "вау!" . За окном мелькают горы, фьорды, водопады, озера, поезд постепенно поднимается в самые горы, за окном уже снег, рядом со снежным обрывом срываются вниз горные речки и растут цветы. Хотелось ехать бесконечно.

Потом были пять дней в Бергене, откуда я сделала две вылазки на фьорды - Согне-фьорд (самый длинный фьорд, считается королем фьордов) и Хардангер-фьорд (это уже королева). Берген сразу потряс меня своей почти прозрачностью. Это город, который не стягивает на себя пространство, оставляя его тому, что вокруг - горам, морю, фьордам. В него было удивительно хорошо возвращаться, спускаясь с гор: он дружелюбно подставлял ладони и принимал, улыбался, щедро показывал свои чудеса: деревянные домики Бриггена, церкви, замок, музеи, рыбный рынок, уличные концерты, фонтаны, изгороди из роз. Там две гостеприимных горы. Одна - Флейен - подножием спускается к центру города, туда ходит фуникулер. Флейен порос лесом и, поднявшись, легко затеряться на лесных тропинках, обрывая ягоды черники и слушая птиц. Назад я спускалась пешком - один раз по мягко петляющей дорожке, то и дело открывающей новое зрение на город, новое освещение. Другой - по каменистой тропке, бодро спешащей вниз вдоль горной речушки, наперегонки, кто быстрее.

Но самая высокая гора Бергена - Ульрикен, туда поднимается канатная подвесная дорога. Эта гора совсем другая. Заросшая травами, цветами, запахи которых окутывают сразу - облаком. С бабочками, стрекозами и пасущимися овечками. И с потрясающими горными озерами. У одного из них я просидела долго. Оно лежало прямо у ног синей гладью, и почти вслед за ним взгляд падал с горы - вниз, на открывающиеся внизу фьорды и море.

Флом - маленькое местечко, откуда начинается Согне-фьорд и куда приходит любимая туристами фломская железная дорога, спускающаяся с гор, петляющая вниз среди такой красоты, от которой захватывает дух. А в самом Фломе можно очутиться на маленькой деревянной скамеечке между озером и фьордом. Тогда вокруг тебя хороводом окажутся горы, с которых сбегают струйки водопадов. Сфотографировать это - невозможно. Там я точно узнала, что жизнь - бесконечна.

Я не зря выбрала для начала этот самый длинный фьорд, этот пять часов плывущий по нему кораблик. Меньше мне, наверное, бы не хватило. Сначала я жадно хватала впечатления, стараясь распихать их по всем карманам души, ничего не пропустить, ни этой горы, ни этого водопада, ни этого светового дождя. И вдруг в какой-то момент - жадность взгляда отступила, уступая место другому. Мне словно мазнули губы молоком, дали попробовать другой вкус, вкус другого. Есть оказывается такой способо жить, такой способ смотреть, когда ты не портишь собою пейзажа, когда ты не гонишься за ним, но просто становишься его частью, частицей. Перестали мешать толпящиеся на палубе люди. Может ли вообще нам хоть что-нибудь помешать? - жить, дышать и любить (триада Мунка), просто быть.

Норвегия: сначала просто смотреть

Я обязательно сяду и все подробно расскажу. Вот только выберу минутку - посреди этой жизни, которая почему-то после Норвегии несется, как водопад. А пока - можно просто смотреть. Там иногда было жалко, что глаз всего два...
Из окна поезда "Осло-Берген" From Norway

Вид на Берген при спуске с горы Флейен From Norway

Горное озеро и вид на фьорды. Гора Ульрикен From Norway

Водопад на Фломской железной дороге From Norway

Флом From Norway

Согне-фьорд From Norway

Согне-фьорд From Norway

Согне-фьорд From Norway

Хардангер-фьорд From Norway

Хардангер-фьорд From Norway

Хардангер-фьорд From Norway

Хардангер-фьорд From Norway

Хардангер-фьорд From Norway

Берген. Район Бригген From Norway

Вид на Берген с корабля From Norway

Египет: реальность и сны

Мы вернулись... Самым потрясающим было - чувство остановки времени (как спешащей суеты забегания в будущее), полновесности кажого мгновения, совершающегося здесь и сейчас, уже до краев наполненного тончайшими, ювелирными подробносятями повседневности. Чувство реальности. Оно накатило уже у трапа самолета, вместе с египетским закатом, колыхалось вместе с морем, веяло в сонном мареве жары. В этом разросшемся до вечности мгновении стало как-то вполне понятно, почему египтяне создавали такие большие и вечные вещи: другим там было бы тесновато. Все уже есть здесь и сейчас. И при этом: снова и снова, каждый раз мы оказываемся перед выбором: включится в это "все уже есть" (реальность) или пройти мимо. Эта возможность включенности (причастности) или же выключенности (потери) поражала меня там ежедневно, в простейших действиях, будь то плавание с маской в море, перевод Рильке или рассматривание воробьев. Такое мгновение не елейно, в нем есть место боли, тревоге. Сидя в холле под стеклянным куполом отеля я вдруг поймала себя на ощущении жизни, раздвигающей границы и гостеприимно вбирающей в себя - и мою тревогу, и мои заботы, на равных правах с радостью, - им там не тесно. "Трагедия счастья" - эта фраза Пастернака пронзила меня там навылет. Вот как это, оказывается, назывется. (Сашка в автобусе, уже везущем нас к обратному рейсу в аэропорт импровизировала, как обычно, благодарственную гимническую, прощальную песнь Египту, отелю и отдыху, - рефремном песни шло: "Мы весело грустим!").
   В Москве мы приземлились поздно, спать легли уже ближе к утру, и тогда - мне приснился сон. Мне снилось, что я иду по дороге, и вдруг надо мной пролетает какой-то ящер, что-то вроде дракона. Люди в панике начинают разбегаться. Почему-то сразу понятно (понятность сказки), что все это связано со злым волшебником. Вслед за драконом появляется самолет, который начинает прицельно снижаться ко мне, словно пытаясь задеть меня крылом. И тут вдруг я понимаю, что все это - имеет непосредственное отношение ко мне. Что мне нужно перестать бежать вместе со всеми, развернуться против течения бегущей толпы и идти сражаться со злым волшебником. Причем не одной, а вместе с ребенком (то есть с тем, за кого страшно гораздо больше, чем за себя). Я беру Сашку за руку, разворачиваюсь, и мы идем. Страшно - не передать (если бы одной, а тут...), колени дрожат. Но при этом, сразу после принятого решения, накатывает потрясающее чувство реальности: краски становятся ярки, как никогда, жизнь жива до предела, до избытка. Мы входим в город, находим какой-то дом, комнату. Сцена сражения со злым волшебником очень похожа на Гарри Поттера: я машу, как мечом, волшебной палочкой, злодей првращается в дым и улетает в окно. Потом - мне вручают премию за победу на каком-то собрании. Премия оень смешная: толстенный конверт с какими-то благодарственными грамотами и двести долларов (хе-хе), причем доллары (уже как у Булгакова) не то во что-то превращаются, не то исчезают. Так что я понимаю - что злые силы еще пошаливают, продолжение следует, ну и пусть себе следует. Зато чувство реальности, этого бьющего в лицо ветра поперечного движения, - оно остается.

Путевые заметки: весна в Париже

В моей парижской поездке она была главным участником - весна. Солнце выкатилось на следующий день после моего приезда и закрылось тучами только в день отъезда. Голубое небо, цветочные клумбы, почки, из которых изо всех сил лезут листья, вдруг выныривающее посреди каменного города цветущее дерево - то белое, то розовое чудо. Когда я, готовясь к солженицынскому коллоквиуму (на который я вообще-то и приехала) перечитала свой доклад - "Семантика света в "Раковом корпусе", - я заметила с легким испугом, что там все - о любви и о весне...

Уже в день прилет я попала с подругой на мессу в удивительное место - церковь Saint-Gervais католического иерусалимского братства, главная идея которого пронзила меня насквозь - как рог единорога: пустыня современного города. Именно в этой пустыне действуют их монашеские и мирянские братства. Город как пустыня, город как Богообщение... Мое любимое бродяжничество по городу расцвечивается по-новому...

Все же роман с Парижем - один из самых непростых моих романов. Почти в каждую встречу с этим городом я словно наталкиваюсь на какое-то препятствие, как в общении с непростым человеком, я каждый раз заново преодолеваю какое-то отчуждение, дистанцию, холод. В этот раз я поняла смысл такого преодоления: с меня словно сдирают, довольно болезненно, все защитные оболочки. Чтобы потом - мягкий и гибкий, как новорожденный ребенок, - ты уже мог воспринимать дары, всегда щедро изливаемые. Так и сейчас: я ходила вначале словно с какой-то открывшейся раной, с сосущей воронокй внутренней пустоты, которую, знаешь точно, не сможет заполнить ни один человек, ни один город. И которую тут же Кто-то начинает заполнять...

Вечером, уже ближе к ночи, на набережной Сены сидел человек, свесив ноги. Он играл на саксофоне. И неплохо играл. Музыка разливалась на оба берега.

Тем же вечером (или другим?) возле луврским пирамид, переливающихся отраженными огнями и разноцветным сиянием красиво отражавшихся в глади фонтана, я увидела странную картину. Несколько человек, попами вверх, застыли перед этой рукотворной красотой в молитвенных позах. Я сначала подумала, что это какая-то новая секта пирамидополонников. Но нет, это была старая секта туристических поклонников фотообъектива. Фотоаппарат после этого вынимать мне почти не хотелось...

Постояв на мосту Мирабо и почтив память прыгнувшего с него Целана, не выдержавшего груза прошлого, я пошла пешком (как всегда) в Булонский лес. Попала туда к закату. Заходящее солнце садилось в расходящиеся стволы деревьев, как в раскрытые ладони. Там оказались мои любимые пинии, напомнившие мне о Риме. Весна обступила меня со всех сторон: морем запахов, гомоном птиц. В траве я заметила зайца, его нагнал второй, за ними -третий. Все трое смотрели на меня, приподняв уши и чуть удивленно. Я смотрела на них...

Еще была любимая моя "Дама и единорог" в музее Клюни - но об это лучше расскажу как-нибудь отдельно.

Главным подарком был русский Париж, Париж матери Марии, который я не видела до сих пор. Церковь на Оливье-де-Серр, церковь на Лекурб, ее вышивки и иконы, иконы сестры Иоанны и Круга, Лурмель, поездка с рсхдшниками в дом Бердяева в Кламаре, люди, разговоры, порхание языка с русского на французский и обратно. Литургия преждеосвященных даров, вечером, на Лекурб, в маленьком храме Серафима Саровского, освященном лишь свечами. При этих свечах знаменитый, вышитый матерью Марией Ангел, смотрелся особенно таинственно. Из этой же церкви, уже с чемоданом, я бежала в воскресенье после службы, стараясь не опаздать на самолет: служба закончилась чуть позже, чем я думала (все же - Крестопоклонная), а потом мне еще вынесли из алтаря показать вышитые матерью Марией облачения. Потом я бежала к метро, волоча за собой тяжеленный чемодан на колесиках, - по тем самым улочкам, по которым она когда-то возила тележку с продуктами для своего общежития.

Я обедаю у Н.А. Струве, и его жена, Марья Александровна, тихим голосом рассказывает мне о матери Марии, которую она знала. Рассказывает, как девочкой она отдыхала в деревушке в южных Альпах. Ночью была гроза. Юра Скобцов очень боялся этой грозы, так что всю ночь приходилось его подбадивать и утешать. А мать Мария увела в эту ночье ее маму - гулять. Когда они вернулись утром, мокрые насквозь, вода стекала по ним ручьями. А у матери Марии даже карманы были полны воды. Мне словно подарили теперь эту грозу. У меня тоже - полные карманы...

Как же я все-таки люблю этот город...

Весна: приметы и полеты

Если, выйдя на улицу, вы чувствуете под ногами звонкое, почти звенящее хлюпанье и шмяканье, если в ботинки начинает тут же просачиваться влага, и хлюпанье со шмяканьем - вслед за ней, если рядом с вами раздается призывный детский клич, почти вопль переливающейся радости: "Ура!!!!!!!!! Ручеек!!!!!!!!", - если солнце выглядывает из-за туч, а губы сами расползаются в улыбку, значит, - правильно!!! - значит, пришла весна!
В этой улыбке и вспомнила сегодня - какой-то памятью лицевых мышц - одну весенюю историю, вернее - бессобытийную историйку времен моей юности. Какой-то весной я бродила, как водится, по Москве. Даже помню пейзаж: где-то в районе любимого особнячка Рябушинского, ярко светящее солнце, высыхающие лужи. Я держала в руках большой, пахучий, еще теплый калач - такой же круглый, как солнце, словно вобравший его в себя и отдающий назад тепло. На лице у меня сияла беззаботная, весеняя, солнечная улыбка. Подняв глаза от калача, я замерла от неожиданности: на противоположной стороне тротуара, ровнехонько напротив меня также замер парнишка - подросток лет четырнадцати. В его руках был точно такой же калач, а на губах - точно такая же улыбка. Узнав себя друг в друге, мы весело расхохотались.

Если посреди комнаты лежит раззявленый чемодан, если пальцы тюкают в клавиши в надежде успеть допечатать доклад, а в голове, вместо доклада, звучит "падам-падам", - правильно! - значит, я завтра утром лечу в Париж.

Время сжимается, как пружина: я прилечу обратно 22го поздно вечером, 23го у меня семинар (см. предыдущий пост), 24го я прыгаю в поезд, 25го - открытие выставки в Таллинне, 30го - семинар по митр. Антонию Сурожскому в Москве.
Спружиненное время выталкивает меня - и я уже лечу-у-у. Пространство, вслед за временем, сжимается в кулак, в похожий на яблоко шарик: увиденный с высоты полета, мир кажется маленьким и хрупким.

Парижане, мы увидимся - ура!!! - уже завтра! Москвичи, я очень жду вас 23го! Таллиннцы, я скоро к вам приеду (Янкин, и мы с тобой ударим пивом по мировому кризису, готовсь)!

Лю-у-д-и-и-и! Я вас люблю-у-у-у-у-у-у-у!!!!!!!!!!!!!!!!

Облако любви в полночном троллейбусе (зарисовка)

Полночный троллейбус, которым довелось мне вчера возвращаться домой, был набит пьяным и пьяноватым народом: кто-то держал в руке бутылку пива, кого-то покачивало от уже выпитого, многие лица до лиц как-то недотягивали - этакие образины, в которых образ человеческого ушел на самое дно и почти не виден. Однако один из этого сонма пьяненьких был чем-то принципиально отличен от всех остальных. Я заметила его еще на остановке по искрящемуся веселью и принадлежности к уважаемому мною люду - тем, кому море всегда по колено. Он шутил и балагурил, хотя и раскачиваясь из стороны в сторону и делая явное физическое усилие над собой, чтобы не упасть. За ним, как тень, шествовала женщина с букетом мелких гвоздик в руках. Непростую операцию входа в троллейбус через турникет женщина проделала первая и протянула проездной своему спутнику. После клоунады и моря шуток у турникета он опустился в переднее кресло рядом с нею - но не надолго. Какой-то мужчина из череды входящих безнадежно уже в который раз прижимал свой проездной к турникету - тот пищал и не сдавался. Мой шаткий герой тут же ринулся ему на помощь: не терпя возражений от спасаемой жертвы, он пропустил его по своему проездному, и хотел было снова сесть на место - но не тут-то было. Под турникетом проползала женщина - православнутого вида, в длинной юбке и замотанном платочке, толкавшая перед собой тележку, придававшую этой ползучей процессии какую-то особую внушительность. Женщина хотела быть незаметной, но с героями такое не проходит. Он причитал над ней и охал - да как же так можно, да ведь он мог бы провести ее по своему билету, да может у нее нету денег, так он готов дать ей 25 рублей и т.д. и т.п. Героя, на которого уже начали шикать, окликнула его спутница. Она просила его угомониться и не шуметь: да заткнись ты, сволочь. Нежная интонация голоса настолько диссонировала со словами, что я взглянула, наконец, на лицо женщины - и замерла. Я увидела источник света, искорки и отблески которого плясали на лице веселого забулдыги, кружились в его шутках и щедрости. Ее лицо светилось любовью. Любовь как облаком одевала пьяного счастливца, уже с его глаз и голоса возвращалась опять к женщине, поднималась вверх, наполняла собою троллейбус. Они вышли на ближайшей остановке ("Ну неужели я не могу поделиться с человеком 25 рублями? - я же всю жизнь вкалываю," - объяснял он ей при выходе), я же поехала до конечной. Вместе с облаком.